Olrs.ru / Конкурс
КОНКУРС

Регистрация

Логин

Пароль

забыли пароль ?
















Трофим



Своему деду и всем ветеранам посвящаю...

На долю Трофима досталось немало горестей, хотя были и радостные моменты, о которых он вспоминал чаще. О том же, как он воевал с фашистской Германией, рассказывал и вовсе с удовольствием. Наверное, потому что на этот период пришлась его молодость, самые прекрасные годы жизни. В последнее время он жил в однокомнатной квартире в неблагоустроенном доме барачного типа. Свой добротный трехкомнатный дом с большим приусадебным участком ему пришлось продать сразу после приезда с очередной встречи ветеранов, где он узнал, что его фронтовой друг очень болен, а для лечения необходимы немалые средства. И он, нисколько не поколебавшись, почти все вырученные деньги отослал своему товарищу на лечение. Но через неделю пришла телеграмма, что тот скончался. Трофим, собрав последние деньги, отправился проводить в последний путь своего фронтового друга, но, к сожалению, не успел: того схоронили за день до его приезда. Пожурив сына и дочь покойного за то, что поздно сообщили, Трофим попросил показать могилу друга. Могилка находилась не очень далеко от дороги, проходившей по кладбищу. "Это хорошо, — подумал Трофим, — и сухо, и не скала вроде. Мягко лежать будет ему. Хоть на кладбище место приличное дали. Заслужил все-таки..."
— Пришлось взятку дать, чтобы на этом месте отца похоронить, — сказал сын покойного, словно угадав мысли Трофима.
"Господи, до чего дожили: за могилы и то взятки даем, — подумал Трофим. — Неужели тем, кто эту землю отстоял и своей кровью полил, нет в ней места после смерти?"
— А похороны сейчас так дорого обходятся, если б вы знали! — снова прервал его мысли сын покойного. — В морге плати, за справки разные, за могилу вот, то машина, то памятник... И не смотрят, что ветеран.
— Ну, памятник-то, я смотрю, не слишком дорого вам обошелся, — прервал его Трофим. — Кажется мне, и не новый он, просто перекрашен. А отец-то заслужил ведь и получше...
— Вот я и говорю, что деньги дерут, а памятники — и то старые продают. А мы с сестрой закажем новый обязательно. Может, если денег хватит, то и из мрамора и с плитой надгробной...
— Деньги можете на это взять из тех, что я выслал ему на лечение. Вы же их не успели истратить на него?
— Да, конечно. Все-то не истратили. Кое-что на лечение пришлось, да вот на похороны... Немного осталось еще...
— Немного?! Да там сколько было-то?! Я же выслал все почти, что за дом выручил...
— Нет, конечно, не все. Часть на похороны пошла, но осталось еще много. Я, наверное, просто неправильно выразился. Вы не переживайте: мы те, что потратили, постепенно вернем, а остальные — хоть сегодня...
— Да бог с ними, с этими деньгами! Что за меркантилизм? Не о том у могилы говорим! — уже раздраженно сказал Трофим. — Вы, главное, памятник хороший установите на могиле моего друга. И на это хоть все мои деньги потратьте. На следующий год приеду, проверю, если жив буду...
— Сделаем, сделаем обязательно, мраморный и с надгробной плитой.
— Ну, все, договорились, а теперь, пожалуйста, оставь меня одного. Я посижу тут, в тишине, с другом, поразмышляю... Доберусь сам до вашего дома, не раз я здесь бывал в гостях.
Трофим остался один. Устало присев на скамеечку возле могилы, достал из сумки бутылку водки, стакан и поставил у памятника. Потом, развернув пакет с закуской, положил его рядом с бутылкой и задумался. "Ну вот, друг мой Витька, и остался я один из всей нашей разведроты. Из того состава, который прошел от начала войны и до Победы..." Откупорив бутылку, он налил водки полстакана и, прежде чем выпить, сказал вслух: — Прости, друг, что не сумел помочь вовремя и спасти тебе жизнь, как ты мне в ту проклятую войну. Когда, помогая мне — тяжело раненному, сам получил ранение и, истекая кровью, не бросил меня под шквальным огнем, перетащил за линию фронта, к своим, и там уже потерял сознание... Прости, что не проводил тебя даже в последний путь. Да будет земля тебе пухом.
Трофим залпом выпил содержимое стакана, отломил кусочек хлеба, понюхал и положил обратно. Налив себе еще, заметил, что рядом стоит какой-то мужчина в потрепанной одежонке, с давно не стрижеными волосами и густой бородой. Он жадными глазами глядел на стакан с водкой и на закуску, а, заметив, что Трофим смотрит на него, виновато улыбнулся и, запинаясь, стал оправдываться:
— Фронтовой друг? Извините, что спрашиваю... Я случайно шел здесь, смотрю — вы сидите... И я нечаянно услышал ваши слова о том, как он спасал вас... Вот это был, видно, настоящий друг и хороший человек. Сейчас таких людей мало, к сожалению, но и у меня был хороший друг, и тоже фронтовой...
Трофим удивленно посмотрел на мужчину: "Сколько же ему лет-то? Вроде молод еще, а фронтовой друг, говорит? Бездомный, видно, какой-то. Таких сейчас много бродит по Руси-матушке. Просто выпить, небось, хочется, да голодный, а попросить стесняется, вот и завязывает разговор. Совесть-то, видно, есть еще..."
— Да, фронтовой друг, каких редко встретишь, а ты что, земляк, на кладбище делаешь? Проведываешь кого? Или... — Но не стал Трофим ничего договаривать, чтобы лишний раз не обижать незнакомца, подумав: "Ведь он хоть и бродяга, а человек все же, и Бог ему только судья". — Ну что же, человек, присаживайся рядом, да помянем моего друга. — Незнакомец сразу засуетился, поблагодарив за приглашение, открыл калитку оградки, чтобы войти в нее. И только тут Трофим заметил, что тот хромает. "Видно, тоже досталось где-то, сейчас многим несладко". — Да не благодари за приглашение, не к свадебному столу позвал. На вот, выпей молча за помин души да закуси.
Мужчина присел рядом на лавочку, чуть вытянув ногу, и снова виновато улыбнулся, как бы оправдываясь. Постучав костылем по ноге, сказал:
— Протез, будь он неладен... — Взяв стакан с водкой и бутерброд, помолчал, глядя на фотографию, потом взглянул на Трофима глазами, полными слез, и тихо произнес: — Земля ему пухом...
Одним глотком выпив водку, он принялся, молча жевать бутерброд, а съев, заговорил:
— Ты, наверное, думаешь, что вот, мол, бомж захотел опохмелиться, совесть совсем потерял... Ерунду мелет про фронтового товарища, чтобы внимание на себя обратить, надеясь на угощение. Что ж, правда твоя: хочу выпить — да нету, и закусить хочу — да нету, и денег тоже нету, и жилья нету... Но я не за этим сюда пришел... Я действительно был у друга на могилке, и тоже фронтового! Я ведь бывший майор, тоже воевал и ранен был. А таким меня сделали люди — как чужие, так и близкие...
Трофим, выслушав, молча, повернулся к нему, и снова удивленно заглянул в лицо: из глаз незнакомца текли слезы, и прятались в густой бороде.
— А сколько же лет-то тебе, майор? Посмотришь — вроде молод ты для...
— Хм, а я был не на той войне, батя, где ты и твой друг. Я в Афганистане воевал, там и ногу потерял... И недавно квартиру потерял, и семью тоже, но это уже на своей любимой родине... Правда, документы восстановил и пенсию выхлопотал, но не как инвалид войны, а по общему заболеванию... Квартиры все же лишился, и семья ушла, кроме матери, никому оказался не нужен, а тут еще и друг погиб... Только самое обидное, что многие чиновники и сейчас говорят, что, мол, мы вас туда не посылали. А кто посылал, — с того все и требуйте. И я ведь не единственный такой. А скоро точно так же могут в грязь лицом бросить тех ребят, которые сейчас кровь проливают в горячих точках...
— Но что же все-таки случилось? Как все произошло? Хотя в наше время не приходится ничему удивляться, того гляди, и сам по миру пойду с сумой. Пока воюем или работаем да здоровы — всем нужны вроде, а заболел — тут же забывают, что ты существуешь. Если просишь чего — обстановка создается такая, что чувствуешь себя униженным. Когда же требуешь, что положено тебе по праву, вообще волком смотрят. Знаком я, майор, с подобным, знаком...
— Ох, батя, так и есть все, как говоришь. И я, может, рассказал бы про себя, да рассказ долгий будет, а сейчас случай не тот: мы ведь твоего друга поминаем...
— Ну что ж, давай помянем...
Выпив, они некоторое время сидели, молча, потом Трофим поднялся и, глядя на фото в рамке памятника, проговорил:
— Ну что же, друг мой Витька, помянул я тебя, теперь прощай. Даст Бог, жив буду — навещу на следующий год. Ну а ты, земляк, — обратился он к незнакомцу, — возьми оставшееся с собой и помяни своего друга. Вот тебе еще денег немного. А мне к отъезду надо готовиться. Дома, наверное, меня уже заждался еще один самый верный друг — мой пес…
* * *
Семьи у Трофима не было, вернее, она была, но когда-то... В свое время в крепком и большом доме жили: и старшая сестра Трофима, и жена, которая была младше его на двенадцать лет, и дочь родная... И до определенного момента жили они все дружно и счастливо. Только, когда дочери было уже шестнадцать лет, тряхнула его болезнь, — старая рана сказалась, да так, что мало было надежды на возвращение к полноценной жизни... Пришлось года полтора валяться по больницам, и врачи считали его уже безнадежным. Жена полгода ухаживала за ним, навещала часто в больнице и дочь. По просьбе супруги Трофим составил завещание, по которому оставлял после своей смерти дом и все прочее дочери. Потом они почему-то стали навещать его все реже и реже, а после приходила лишь сестра.
И все-таки Бог не дал умереть Трофиму и помог ему выздороветь. Организм был крепкий, закаленный прошлыми невзгодами. И духом, и волей был силен бывший разведчик. Через полтора года он выписался из больницы вполне жизнеспособным и радостно поспешил в родной дом, но уже в полупустой...
Сестра рассказала, что жена с дочерью еще за год до его возвращения уехали в другой город к родителям жены. Он почти сразу же поехал туда за ними, но оказалось, что жена за это время успела выйти замуж за человека, с которым познакомилась уже давно (и поэтому очень часто ездила навещать своих родителей). Дочь поступила на первый курс института, обещала по возможности навещать отца и часто писать ему. Все пять лет, пока дочь училась, Трофим высылал ей деньги, и старался побольше. Она действительно поначалу часто писала ему. Но через некоторое время письма от дочери начали приходить все реже и реже, а потом их и вовсе не стало. Он, конечно же, заволновался, поехал к ней, но все оказалось очень просто: дочь, окончив институт, вышла замуж за богатенького и уехала к мужу. Взяв их адрес у своей бывшей жены, Трофим написал дочери два письма, но ответа не получил. Ждал еще года два и писал не раз, но напрасно... Умерла сестра... И остался он совсем один со своей собакой (матери с отцом не стало еще в войну: отец погиб, а мать умерла с голоду). Конечно же, Трофим заметно постарел за эти годы, загрустил, но потом все же взял себя в руки и занялся общественной работой: помогал, чем мог, таким же, как и он сам. Так и жил...
Мы с другом часто посещали Трофима и в старом доме, и в той квартире, где он жил уже после. Любили слушать его рассказы о разных случаях, происходивших с ним и его товарищами на войне, как смешные, так и трагичные. Выпьет, бывало полстакана водки или самогону, крякнет и, похрустев с удовольствием соленым огурчиком, начинает свои воспоминания.
Нас все время интересовала одна его медаль, а именно — "За отвагу". Очень гнутая, рисунок и надпись на одной стороне почти стерты или сбиты. Но как раз эта медаль почему-то и была ему дороже всех остальных наград. Хотя была у Трофима точно такая же на пиджаке, но блестящая и чистая, и другие награды, в том числе даже ордена Славы II и III степени.
Правда, о трагических моментах фронтовой жизни Трофим вспоминал и рассказывал неохотно, все больше старался веселые эпизоды вспоминать. Видно, и с этой медалью гнутой что-то было связано тяжелое, коль не хотел он о ней рассказывать.
Мы отслужили в армии, у нас появились свои проблемы и интересы, друзья и знакомые, но деда Трофима не забыли, хотя и навещали его уже реже...
...В один из вечеров мы застали Трофима, сидящим за столом. Он, о чем-то задумавшись, смотрел на фотографию покойного друга Витьки, рядом находилось другое фото, на котором лежала та гнутая медаль. Увидев нас, он сразу встрепенулся и немного повеселел.
— О, сынки! Проходите! Вы сегодня вовремя. День рождения у меня...
Недоуменно пожав плечами (знали, что день рождения-то у него не сегодня!), мы, молча, прошли к столу, поставили принесенную с собой бутылку водки, разложили продукты, сели за стол и почти одновременно сказали:
— Ну, дед Трофим, рассказывай про свой день рождения. И про эту вот медаль тоже.
На этот раз от нашей просьбы он уходить не стал. Как обычно, крякнул после водочки, похрустел огурчиком и начал рассказывать:
— Васька жил на соседней улице, мы ходили в одну школу и были большими друзьями. Вместе занимались спортом, правда, разным: он был ростом повыше меня, покрупнее, и занимался борьбой, а я ходил в секцию бокса, но вот стрелковый кружок посещали вместе. Тогда это модно было и почти обязательно. В сорок первом году мы окончили школу, и в июне началась война. Через три месяца нам обоим исполнилось по восемнадцать, и мы почти в один и тот же час получили повестки в военкомат, а еще через два месяца, после курсов минеров-подрывников, попали в разведроту и сразу на передовую, в самую мясорубку... — Трофим замолчал, о чем-то вспоминая.
— А что, дед Трофим, было потом? — Нам не терпелось узнать.
— А что было? Что было... После первого боя от нашей дивизии осталось бойцов всего на два полка, но атаку мы отбили. Пока прибывало подкрепление, нашу разведроту разбили на несколько групп, и мы совершили первую разведвылазку за линию фронта, чтобы "языка" захватить... — Трофим снова замолчал.
— Ну, дальше, дальше! — требовали мы.
— Дальше? Дальше был бой! И еще сильней, чем первый. Снова на поле боя осталась половина дивизии. Почти все — такие же восемнадцатилетние пацаны, как я и Васька. Из нашей роты осталось всего девятнадцать человек. Отступили мы тогда... У фашистов ведь артиллерия, самолеты, танки, пехота с автоматами, а у нас, в основном, винтовки-трехлинейки да карабины. Автоматов тогда еще было мало, пулеметов — по пальцам пересчитать. Не готова была Россия, вернее, Советский Союз, к такому натиску...
— Ну а медаль-то?
— А что — медаль?
— Ну, эта, корявая, при чем здесь?
— Медаль эта здесь ни при чем, ее история начинается в Берлине. Мы ведь не всю войну отступали и потери несли. Были и переломные моменты в нашу пользу, а потом и вовсе начали немцу давать жару... Наша дивизия дошла до самого Берлина. Хоть и пополнялась несколько раз, но свой номер и знамя сохранила. А вот из роты нашей дошли до Берлина только трое. Это Васька, Витька и я... — Он снова замолчал.
— Ну а медаль-то?
- Медаль? Медаль эта не моя…
- ?!
— Медаль — моего друга погибшего, Васьки. Это был уже сорок пятый год, бои шли в пригороде Берлина, жестокие были бои. Приходилось фашистов выбивать почти из каждого дома, с каждого этажа. И много орудовало снайперов, которые не меньше наносили вреда, чем целое воинское подразделение. К вечеру освободили мы один из районов города. Наступала ночь, объявили отдых до утра, а тут и кухня подоспела. Обстановка была свободная, даже слегка расслабленная, как на каком-то празднике. Победа уже чувствовалась, кажется, даже в воздухе. Приближение конца войны будоражило кровь, а еще и весна, и молодость, все чаще слышались шутки и смех. А рядом развернуты были госпиталь и взвод связи, где служили красивые и молоденькие сестрички и связисточки. В затишье мы спешили туда, чтобы потанцевать с ними, ощутить женское тело и его тепло, а те, кому повезет, и зазнобушку свою найти...
— В тот вечер после боя мы сели ужинать, и я стал подбивать Ваську к девчонкам сбегать, но он почему-то неохотно соглашался и как-то вяло вел себя, видно, предчувствовал... "Сегодня что-то не хочется никуда идти. Так тепло и тихо, пахнет цветами... Я бы посидел спокойно да помечтал", — грустно, о чем-то задумавшись, отвечал Васька. И, взяв котелок с ужином, устало привалился спиной к стволу дерева. В тот вечер я его просто не узнавал. Всегда общительный и до девчонок был охоч, а тут...
— "Ну, если не пойдешь, то дай мне свою медаль, а то моя на проволочке и поцарапанная", — попросил я его. Медаль свою он получил недавно, она была новенькая, еще блестела. Пристегнув Васькину медаль к своей гимнастерке, я принялся за ужин, присев рядом с другом, касаясь его плечом. Тот сидел, молча, наклонив низко голову, словно спал.
— "Вась, а Вась?! Может, все-таки сбегаем к девчонкам вместе? Такой вечерок, весна, любить хочется... Да у них-то самих кровь, наверное, кипит от желания. Только быстрей ужинай, а то танкисты или артиллеристы опередят. Ну, чего молчишь? Уснул, что ли?" — обратился я к нему и слегка толкнул плечом. Васька, молча, повалился набок, опрокидывая котелок… Я, еще ничего не поняв, резко наклонился, схватил котелок рукой, но, потеряв равновесие, тоже стал падать набок. И в этот момент почувствовал какой-то удар в грудь, опрокинувший меня на спину. Вскочив на ноги, матерясь и вытирая гимнастерку и брюки от содержимого котелка, снова обратился к другу: "Ну, мать-перемать! Сходил на свидание! Весь ужин на себя опрокинул. Ты глянь, я же, как свинья после купания в грязи, по твоей милости... Васька, ну что ты улегся?! Выспишься еще!" Но он так и лежал ничком. Подойдя к нему, чтобы разбудить, я присел на корточки и вдруг резко отпрянул: "О, Господи! Что это?! Не может быть!" Под ним была лужа крови, которая растекалась из его груди... Бросившись к другу, стал сдергивать с него гимнастерку, чтобы оказать первую помощь, одновременно зовя медсестру и врача, но... Помощь Ваське уже была не нужна...
После этих слов Трофим замолчал и, налив себе в стакан водки, поглядел на фотографию друга.
— Так, а что с ним случилось? — спросил один из нас через некоторое время.
— Снайпер, сволочь! Да так ювелирно сработал, гад. В самое сердце. Несчастный Василий даже не вскрикнул, так и сидел мертвый, пока я его не толкнул... И случай этот не первый был. Видно, один и тот же снайпер в нашем районе орудовал, почерк был одинаков. А второй выстрел предназначался мне, но, когда я стал падать набок, медаль оказалась в таком положении, что пуля отрикошетила от нее и, задев только немного левое плечо, ушла куда-то в сторону. А направлялась-то прямехонько в сердце, как и Ваське... Выходит, мой друг и его медаль спасли мне жизнь. Тогда мы с Витькой поклялись, что выследим мерзавца, убившего Ваську, и уничтожим... Вот и вся история про эту медаль, поэтому теперь и отмечаю два дня рождения.
— Понятно...
— Да... Тяжелая история, — ответили мы задумчиво, выслушав Трофима.
— Ну а этого гада-фашиста выследили?
— Выследили на следующий день под утро, вон в столе лежит его книжка записная с отверстием от пули, где он отмечал, сколько наших бойцов сгубил.
Поглядев на эту страшную свидетельницу смертей, мы, молча, еще немного посидели, и простились с Трофимом, оставив его наедине со своими мыслями и верным псом, таким же одиноким, как и хозяин...
* * *
Навестили мы Трофима через неделю, чтобы услышать еще одну историю из жизни... Оказывается, уже через несколько лет после войны осудили его по статье 58-й и на десять лет сослали в лагеря. Он отсидел пять лет и после смерти Сталина был освобожден. Реабилитирован же полностью был только в шестидесятые, а награды, которых его лишили, кроме той гнутой медали (ее он успел спрятать), вернули еще спустя несколько лет.
— За что, спрашиваете, посадили? Да, как и многих в то время — ни за что. Тогда любой мог запросто сесть, а рядом позже зачастую оказывался тот, кто садил. Порочный круг самоуничтожения, который разорвался только после марта пятьдесят третьего.
— Ну ты подробней расскажи, дед Трофим!
— Во время одной разведвылазки в тыл немцам мы взяли двух "языков", это были старшие офицеры. Уже возвращались к своим, но ни с того ни с сего немцы открыли артиллерийскую и минометную стрельбу по советским позициям, а наши почти одновременно — такой же шквальный огонь по ним. И попали мы под перекрестный обстрел. Рацию разбило осколком сразу, погиб связист. Мы даже слегка растерялись и не могли в один миг решить, что лучше делать — затаиться или к своим ползти.
— Ух, и жарко стало, хоть и зима была! Позже мы узнали от своих и от немецкого пленного, что, оказывается, совпали артподготовки: обе стороны получили подкрепление и готовились к наступлению... А пока мы ползали, как слепые котята, туда-сюда, теряя своих товарищей. Сначала решили пробираться к своим, но чем ближе подходили, тем больше было вероятности, что угодим под немецкие снаряды. Осколком убило одного "языка", от разорвавшегося рядом снаряда погибли двое наших солдат. Кое-кто из ребят начал паниковать: закричали мне и Витьке, чтобы мы бросили немца, что он только сдерживает нас и мешает быстро двигаться. Пусть, мол, сам ползет, если жить хочет, но я ответил, что он ранен, и сам не сможет ползти.
"Тогда пусть подыхает, гад! Его сюда никто не звал, а нам надо самим спасаться, а то все поляжем ни за грош!" — зло матерясь, кричал кто-то из ребят.
"Бросать мы его не будем, а лучше помогите тащить..."
"Да на кой он тебе сдался! Пристрели — и дело с концом! За это тебя никто не осудит: враг он и есть враг, да еще в такой мясорубке..."
"Я не буду ни в кого стрелять и не могу — ведь он пленный и раненый. И потом, мы не за тем его брали и столько тащили, и товарищей своих потеряли, чтобы бросить почти на своей территории!"
"Тогда я сам пристрелю его как собаку паршивую, раз ты такой жалостливый, и на себя возьму ответственность".
Подняв автомат и передернув затвор, я, заслоняя собой пленного, сухо сказал:
"Не приближайся или буду стрелять..."
"Что?! Стрелять своих? Из-за фашиста? Да это же предательство! Да тебя самого под трибунал или сейчас по закону военного времени!"
"Всем молчать! Отставить разговоры и самоуправство! — закричал Витька и, закрыв меня и немца собой, тоже поднял автомат, и передернул затвор. — Ишь, трибуналыцики нашлись! По закону военного времени... Забыли, что за панику полагается? Пока я здесь командир и старший по званию! Слушать мою команду и выполнять всем беспрекословно! Всем как можно быстрее ползти назад на нейтральную полосу, где нет разрывов снарядов! Переждем там и, когда все стихнет, будем пробираться к своим".
— Все сразу замолчали и потом так же молча, двинулись вслед за командиром, а некоторые стали даже помогать тащить немца, который, видно, немного понимал по-русски и твердил всю дорогу:
"Я найн фажизм, хитле капут... Зоведски зольдат зпазибо... Я не убить никого".
— Через некоторое время огонь с обеих сторон прекратился, но атак почему-то так и не последовало: видно, и там, и там планы круто изменились. Уже у своих мы узнали, что немец наш попал на фронт в наказание за какую-то провинность, а до этого служил при штабе. Знал он много и выдал нашему командованию очень полезную информацию. Не зря мы его сберегли и тащили, значит. Нас тогда и к званию представили, и к награде, а про панику и взаимные угрозы мы все промолчали...
— И что же, в войну тебя за этого немца наградили, а потом, после войны — посадили?
— Не за самого немца, а за его благодарность посадили...
— Как это?
— Да сдуру в пятидесятом году этот немец, будь он неладен, стал меня разыскивать, чтобы отблагодарить за спасение. Хотел пригласить в гости к себе в Германию, за его счет конечно. Помощь любую предлагал, если что необходимо. Ну, меня, конечно же разыскали, только не для того, чтобы передать благодарность... Привезли на Лубянку и сразу потребовали рассказать: где, когда я сотрудничал с вражеской разведкой, кто еще участвовал в этом. Подсовывали какие-то бумаги, чтобы я подписал, называли какие-то фамилии, даже знакомых мне командиров. Предлагали сотрудничество, а за это — освобождение из-под стражи, и даже поездку организовать обещали, но с пользой для своей Родины. Письмо немца показали: написано оно было на каком-то особом немецком бланке, но на русском языке. Потом допрос за допросом, и днем и ночью. А через какое-то время меня оставили в покое, месяца на два, как забыли.
— А при допросах били?
— Сначала нет, потом били. Еще уколы какие-то делали, что после них... Наверное, лучше бы били...
— И как ты в лагерях оказался?
— Я все отрицал и ничего не подписывал. Почему от меня отстали, я до сих пор не пойму. Но потом вызвали с вещами и повезли на суд. Завели в какое-то помещение, где за столом сидели три человека, а в зале — несколько человек в гражданском и офицеры. Почти не читая дела, огласили приговор и влепили десять лет. И поехал я для родной страны, которую защищал, не думая о жизни своей, добывать золото, лес да руду... Но, знаете, с какими в лагере людьми познакомился! Там и артисты были, и ученые, и писатели, и генералы — бывшие герои, хотя бывших героев не бывает, и даже тех встречал, кто нас туда отправил. Во как было-то!
— А дальше?
— А что — дальше? В пятьдесят третьем подох Сталин, арестовали и Берия. Многих заключенных стали освобождать, а позже реабилитировать, но не всех сразу. После смерти антихриста я еще два года по лагерям мыкался. В общей сложности пять лет, с пятидесятого по пятьдесят пятый. Ну а дальше, сынки, вы уже знаете все почти про мою жизнь.
— Да, дед Трофим, хлебнул ты горя сполна. И до сих пор достается...
— Да и вам-то, сынки, не всем сейчас мед. И пороху многим пришлось понюхать, а матери до сих пор своих сынов хоронят, в боях погибших. То Афган, то Чечня, то еще какая точка горячая... А мы-то думали: победим вот фашиста, — и мир навсегда по всей земле воцарится, и заживут все счастливо...
* * *
...Памятник новый на могилке фронтового друга Витьки так и не поставили, и денег Трофиму тоже никто не вернул. Дети покойного, продав дом, куда-то уехали, а перед этим судились друг с другом из-за имущества отца... Узнав об этом безобразии, ходил Трофим грустный и хмурый. Тут еще и барак, в котором он проживал, оказался списанным, и не подлежал ремонту, а пустующие квартиры начали грабить — срывали полы, вытаскивали рамы оконные, разобрали печку и половину крыши. Не раз ходил Трофим с жалобой на этот беспорядок и в жилищную контору, и в администрацию города. Везде его принимали благодушно и с пониманием, но дело не решалось: барак-то списан. Просил квартиру с услугами: заслужил ведь, ветеран все-таки и инвалид войны. Конечно же, ему сочувствовали, внимательно выслушивая, и отвечали просто: "Сейчас с жильем трудно и нуждающихся в улучшении жилплощади много. И ветеранов в очереди хватает. И положение у них не лучше, чем у вас, но при первой же возможности мы решим вашу проблему". Поставили Трофима, правда, на льготную очередь, но упрекнули за дом, который он продал.
Проходило время, но дело не двигалось, а здоровье становилось все хуже... Трофим все больше молчал или плакал, когда мы заходили к нему. Больше всего его угнетало и обижало, что когда он несколько раз попытался купить что-то без очереди в магазине или пройти к врачу, то слышал в свой адрес: "Вот уж вечно эти ветераны без очереди лезут. Постояли бы, все равно спешить некуда, а у нас времени нет, мы-то на работу торопимся..." Или: "Мы тоже не меньше сейчас болеем, а может и больше. Наполучали удостоверений, а сами вон еще как бегают — молодые не угонятся. Да кто воевал, тех давно уже нет: погибли на фронте или умерли..." После таких слов Трофим со слезами на глазах извинялся:
"Простите, люди добрые, что не погиб тогда и не умер до сих пор. Что же мне теперь, самому живым в могилу ложиться?" И уходил не солоно хлебавши. Еще больнее было слышать рассуждения инфантильной молодежи о том, что зря, мол, отстояли Россию в войне и победили немцев: "Может, сейчас лучше жили бы, как они живут..."
— Это как же сынки? Что они говорят-то? Да были бы они .на этом свете и жили бы сейчас, если, не дай бог, Гитлер победил бы? Стирали бы они все ему портки и сапоги лизали за кусок хлеба... Он же нас всех русскими свиньями называл, в рабов мечтал превратить...
Заболел Трофим и попал в больницу. Пока он там находился, разграбили его жилье. Мы с другом заявляли в милицию, но соседи, как это часто бывает, ничего не видели и ничего не слышали. Те же, кто обещал помочь с жильем, сетовали на то, что именно на сей момент нет свободных квартир, и предлагали, по их словам, самый лучший для него вариант — отправить старика в дом инвалидов: там, мол, весело будет, с такими же, как он, и уход будет, и бесплатно все. Другие вон хотят туда попасть, да мест не хватает...
Но Трофим, выйдя из больницы, отказался от такого предложения и куда-то пропал вместе со своим псом. Позже мы узнали, что он ездил по электричкам. Пенсию свою пропивал быстро, потом побирался, а спал, где придется, вместе с другими бомжами. Хотели мы с другом отыскать его, да как-то помочь, но... Было уже поздно. По сводкам в газете прочли, что в одной из пригородных электричек был найден мертвый старик, под ватником которого была гимнастерка, увешанная орденами и медалями. Это был Трофим...
Оказалось, остановилось сердце, не выдержало. Да, спасла его та медаль в войну от пули снайпера, а вот от равнодушия и жестокости своих же людей, которых он, не жалея жизни, защищал, увы, не уберегла...
Через неделю после смерти приезжали по адресу, где когда-то проживал Трофим, представители из администрации и военкомата, чтобы вручить третий орден — орден Славы I степени, в дополнение к тем двум, которые у него уже были. Как же поздно награда нашла его, слишком поздно. А дом, где он жил, совсем сломали на стройматериалы... Кстати, замечу, что полный кавалер орденов Славы приравнивается к Герою Советского Союза, теперь — России. Ну а к героям у нас относятся по-разному. И так тоже...
Научимся ли мы когда-нибудь ценить и уважать своих пророков и героев?! Дай-то Бог!!!
Категория: Рассказы Автор: Николай Вуколов нравится 2   Дата: 21:09:2011
Пользователи которым понравилась публикация
Троецкий Николай
Варшавская Яна


Председатель ОЛРС А.Любченко г.Москва; уч.секретарь С.Гаврилович г.Гродно; лит.редактор-корректор Я.Курилова г.Севастополь; модераторы И.Дадаев г.Грозный, Н.Агафонова г.Москва; админ. сайта А.Вдовиченко. Первый уч.секретарь воссозданного ОЛРС Клеймёнова Р.Н. (1940-2011).

Проект является авторизированным сайтом Общества любителей русской словесности. Тел. +7 495 999-99-33; WhatsApp +7 926 111-11-11; 9999933@mail.ru. Конкурс вконтакте. Сайты региональной общественной организации ОЛРС: krovinka.ru, malek.ru, sverhu.ru